irina608

"К сожалению, сегодня физики делятся на две категории - теоретики и экспериментаторы. Требования к теоретикам очень высоки. Если физик-теоретик не находится на очень высоком уровне, его работа бессмысленна (...). Что же касается физиков-экспериментаторов, то здесь и для человека средних способностей всегда имеется возможность полезной работы. Экспериментатор может, скажем, измерять плотность всех веществ. Это будет очень нужная работа, хотя для этого не требуется большого ума"
// Энрико Ферми - Из воспоминаний Б. Понтекорво в кн. "Энрико Ферми в воспоминаниях учеников и друзей".

Среди вопросов непрочитанных,
среди ответов невпопад
те двое входят, будто избраны,
под этот буйный снегопад,

на эту хлябь предновогоднюю,
сквозь эту вязкую немо́чь
те двое на́крести в испо́днеем
читают праздничную ночь,

под ветровалом не сгибаемы,
листают долгую тетрадь,
вопросы те, что не стираемы,
ответы те, что не изнять,

они глотают в свои головы,
глотают сердцем, и пото́м
весёло-пьяным плачет голосом
убогий человечий дом.

А утром все как будто вымыто,
и тех двоих в помине нет.
Белеет мир – в небесном имени
ему прописан новый свет.

01/01

Время, на сколькие дни
ты открываешь ворота?
Плач черной чайки
                            над морем –
бездна кричащего клюва – ночи темнее –
зовет,
кинуть зовет
камень в молчание волн.

Тела тугие ремни
ты разрываешь, и рвота
хлещет из недр,
                          так горе
вновь избывает себя – так избывает –
ведет
в море ведет
сердца нелатаный чёлн.

31/12

Возвращение домой

Снегопад, все гуще и гуще,
Цвета сизого всё, как вчера,
Снегопад. Когда спишь ты теперь.

Кругом царит белизна.
В бесконечную даль
Уходит заблудшего след.

Все надежней скрывая,
вырастают над ним,
так, что так режет глаза,
снежный холм – один за другим,
незаметно.

И в каждом,
приведенном однажды домой,
в немом ускользающем я:
колышек вбит деревянный.

Там: память, глотая
Ледяное дыхание ветра,
Онемевшие крепит свои
Снежно-цветные знамёна.

( Read more... )

Выложу два своих перевода из того потока прекрасного, что на меня обрушился.

Я один.

Один, я ставлю пепельный цветок
В стакан созревшего настоянного мрака. Уста сестры
Мне слово говорят, и воплощенный мрак перед окном
Безмолвно вьется вверх по мне, как я сновидел.

Стою на лепестках опавших дней,
живицу я храню для поздней птицы:
когда она сквозь лето принесет
на крыльях снег, во рту – крупинку льда.

( Read more... )

**

Тишина серых дней,
не прочерчены линии смысла.
Не способная к малому –
тенью твоей прорасти
пустота. Так болезненно
вздрагивать сердцу от мысли
о тебе, так болезненно
вздрагивать в слове «прости».
Бледным ликом Господь
- этим тусклым мертвеющим небом -
смотрит тихо в окно –
и темнеет стеклянный зрачок:
в мою узкую комнату
гаснущей юностью Феба
входит ночь, опираясь
на вдруг онемевший смычок.

Перевожу теперь Целана. Передо мной собрание его сочинений, декабрь как никогда способствует такой работе. При том, что моя подвязка на этот осенний московский мгу-шный нейропсихологический семестр венчается, как это бывает, зачетами и отчетами, но перевожу.
Ничего однако не выкладываю, но уже переживаю и еще больше предвкушаю большую радость этого труда и его плодов.

Вот разве одно маленькое (но большое!) стихотворение, для радости и грусти.

**
( Read more... )

Ну вот, решаюсь я выложить один из своих переводов Пауля Целана, хотя встреча с этим Поэтом более чем интимна.

( Read more... )

В тихом покачивании ночной колыбели
посапывает жизнь в дорожном вагоне.
Осенние дни, недели – застыло время.
Звезды на небе,
большая медведица за поездом гонится.
Где твой дом, память..?
Все также ты беспризоница.
Под утро не спится, и все-то опять припомнится.
В графе «не прожито» - за вчерашний день галочка.
За все спросится, за все будем в ответе
Одна за другой на дереве жизни метки-палочки.
В соседнем купе бессонные дети.
Когда-то и мы были дети,
да разве угонишься…
Сквозь мутное стеклышко дремы – немного чьей-то весны, капели.
Чего мы хотели? Там, в самом начале
мы все чего-то хотели.
 
Внезапный гудок паровоза –
звоночек смерти – не по тебе ли?
Мокрый, бледный вскакиваешь с постели.
А это всего лишь – полустанок в ночи пролетели.
И где-то еще одна за «не прожито» галочка.
Память себя баюкает в ночной колыбели.
Камушек в подкладке дорожной наволочки.
Два волоса поседели

**

Так было всегда, отдать дань и этому декабрю Все дороги темны, память уставших ног, я к тебе бреду, Осень, зима, надежды – в истертых временем сапогах По уголкам души рыщет, уже ничего не находит страх Декабрь, не плачь, я прошу, не надо, родной, не плачь Кто из нас хоть однажды не был судья, палач В твои черные листики-саваны спрячется и умрет Осень – ее время уходит, твое время опять настает Прости мне, день, мою слепоту и грусть Прости меня, город, я, может быть, к тебе не вернусь Прости мне, ночь, мое бдение и печаль, Но зато, ты видишь, мне ничего, совсем ничего не жаль А такая была во всем этом даль – Необъятная золотая даль, Но зато, ты видишь, мне ничего не жаль Брызги с дорог на подол моего пальто Никто не умер, повторяю, чтобы запомнить: не умер никто. Память уставших ног домой меня приведет? Небо тяжелым саваном накрывает, серый день настает День наизнанку вывернут «Камушек смерти» где? Молчит Никто не кричит, не плачет, под снегом спит И такая во всем этом грусть, такая печаль. Но зато, ты видишь, совсем ничего не жаль Ведь декабрь весь – стынь, непросветная рань Так было всегда, отдать декабрю эту дань